Сессию открыл член правления «Интер РАО», профессор кафедры коммерческого права и процесса Исследовательского центра частного права имени С. С. Алексеева при Президенте Михаил Гальперин. Он сравнил судьбу нескольких международных документов. Нью-Йоркскую конвенцию СССР ратифицировал через два года после ее принятия, а Кишиневскую, в разработке которой Россия участвовала, — почти через два десятилетия. «Хочется, чтобы у Гаагской конвенции 2019 года была более счастливая судьба, может быть, больше похожая на Нью-Йоркскую, нежели на Кишиневскую», — сказал он. Вопрос о ратификации Гаагской конвенции, по его словам, уже включили в повестку национальной модели ведения бизнеса.
Директор департамента международного права и сотрудничества Минюста Екатерина Куделич поддержала идею ввода таких инструментов и как представитель ведомства, и как профессионал. Она указала на давний дисбаланс: решения международного коммерческого арбитража исполняются в разных странах по Нью-Йоркской конвенции, а судебные решения по обычным гражданско-правовым спорам часто нельзя исполнить за рубежом так же свободно. Поэтому спор, по ее оценке, идет не о ценности Гаагской конвенции, а о моменте присоединения и условиях ее применения.
Позиции разнятся, но все понимают, что инструмент нужный, инструмент важный. Главный вопрос: нужно ли это делать сейчас. Для меня опасность в ратификации связана с защитным механизмом конвенции: нам сразу нужно решить, с каким кругом государств мы соглашаемся ее применять. Даже если Россия сделает декларацию и откроется для всех участников, нет гарантии, что Европейский союз не исключит применение конвенции в отношении нас.
Санкции и европейские регламенты, продолжила она, уже пошатнули прежние представления о доступе к суду как к элементу верховенства права — права российских граждан и компаний в европейских юрисдикциях оказались под ударом. Но если вынести санкционный фактор за скобки, весомых аргументов против такого международного инструмента Куделич не видит. Процессуальные механизмы уже позволяют блокировать исполнение отдельных решений, если они нарушают публичный порядок, поэтому не стоит отказываться от инструмента целиком из-за риска отдельных «вредоносных» решений. Гальперин поддержал эту позицию и отметил, что по предложению Минюста в дорожную карту включили не только вопрос о ратификации Гаагской конвенции, но и более широкий пункт — о возможности признавать и исполнять иностранные судебные решения без международного договора, на основе принципов взаимности и международной вежливости.
Профессор, заведующая кафедрой международного права РГУП имени В. М. Лебедева Татьяна Нешатаева тоже выступила за ратификацию Гаагской конвенции и назвала три элемента конвенции, которые особенно важны для России: делимость судебного решения, оговорка о публичном порядке и принцип взаимности. Делимость позволяет исполнить не все иностранное решение целиком, а только ту его часть, которая не противоречит российскому правопорядку. Это делает инструмент гибче и снижает риски для национальной судебной системы.
Отдельно Нешатаева остановилась на публичном порядке. Его нельзя трактовать слишком широко — к нему должны относиться нарушения, которые затрагивают базовые принципы права, безопасность, правопорядок, культурные ценности, экологию, права человека или интересы больших социальных групп и неопределенного круга лиц. Принцип взаимности, по ее мнению, может стать дополнительной защитой, и если зарубежная юрисдикция не исполняет решения российских судов, то Россия также может учитывать это при оценке иностранных актов. «Как ты ко мне — так и я к тебе», — сформулировала она.
Для арбитражных решений уже действует Нью-Йоркская конвенция, а для международных медиативных соглашений Россия рассматривает присоединение к Сингапурской конвенции. Поэтому генеральный директор «Центра международных и сравнительно-правовых исследований» Юлия Муллина считает, что логично обсуждать и глобальный инструмент для судебных решений.
Чем больше опций есть у бизнеса, тем лучше. Если есть исполнимые арбитражные решения, исполнимые медиативные соглашения, то должна быть и опция исполнимых судебных решений — со всеми оговорками, без романтизма. Мы понимаем, что существуют политические меры и издержки, но Нью-Йоркская конвенция из-за этого не перестает быть полезным инструментом.
Отдельно Мулина обратила внимание на состав участников Гаагской конвенции. Сейчас среди них немного крупных торговых игроков, поэтому присоединение России или, например, Китая могло бы стать катализатором для их партнеров. Для России этот вопрос тоже важен: российские суды часто воспринимают как площадку для внутренних споров или дел исключительной компетенции. Конвенция могла бы повысить интерес к России как к месту разрешения судебных споров с иностранными партнерами — так же, как государство пытается повышать интерес к российскому арбитражу. Эксперт подчеркнула и гибкость текста конвенции. Документ предусматривает заявления государств, юрисдикционный фильтр и понятный алгоритм для судов. Это отличает его от ряда договоров о правовой помощи, где основания для отказа в признании и исполнении решений прописаны менее подробно. По ее мнению, практические риски можно балансировать именно за счет этих механизмов.
Затем к обсуждению подключились практики, которым предстоит работать с такими инструментами в реальных спорах. Руководитель практики международных арбитражных и судебных споров M&CO Legal Тарик Хан привел пример из недавнего дела с замороженным активом в ОАЭ. Из-за отсутствия договора между юрисдикциями юристам пришлось искать другие правовые основания, в частности в общем праве. Быстро полученное временное решение помогло заморозить актив, но Гаагская конвенция, как отметил Хан, не охватывает такие меры. Это один из практических пробелов документа. «Когда дело доходит до практики, важно понимать не только преимущества, но и недостатки инструмента. Если временные меры не признаются, стороны могут просто потратить время и деньги, а на выходе получить только бумагу. Поэтому нужно смотреть на язык конвенции, ее толкование и на то, какие дополнения могут потребоваться», — сказал Хан.
Еще один риск он связал с оговорками о публичном порядке и заявлениями государств. Если исключения сформулировать слишком широко, разные суды смогут толковать их по-разному, а это снизит предсказуемость. По мнению Хана, государствам важно заранее сузить пространство для произвольной трактовки. При этом конвенции помогают выстраивать сотрудничество, но не заменяют практическую настройку механизмов, работу коммерческих или международных судов и дипломатические решения.
Не стоит ждать одного инструмента, который решит все проблемы.
Управляющий партнер Ольга Цветкова выделила три практических аргумента в пользу ратификации. Первый — предсказуемость. Юристы, выбирая способ разрешения спора и формулируя оговорку в договоре, всегда начинают с вопроса, получится ли потом исполнить решение. «Можно ярко биться в суде, выиграть дело, а потом остаться с бумагой, которую нельзя исполнить», — отметила она. Конвенция не убирает все риски, но делает их понятнее.
Второй аргумент — взаимность. Иностранные решения могут признавать в России, но это не значит, что российское решение автоматически признают за рубежом. Многосторонняя конвенция могла бы приблизить стороны к решению этой проблемы, не отменяя двусторонние соглашения. Напротив, такие соглашения могут дополнять конвенцию и закрывать вопросы, которые не подходят для универсального регулирования, например обеспечительные меры. Третий аргумент связан с параллельными разбирательствами. Конвенция важна не только как механизм признания иностранных судебных решений — она дает ориентиры для судов, когда споры идут одновременно в разных юрисдикциях. Для бизнеса это важно уже на этапе разработки стратегии.
Вопрос в том, нужна ли России конвенция и готова ли Россия, как и любое другое государство, к двустороннему эффекту конвенции. Понятно, что открывается путь к признанию решений против российских компаний и против государства. Но эти риски уже с нами: Россия не является участницей конвенции, Украина является, и это не мешает иностранным судам использовать конвенцию в спорах против российских компаний и России. Поэтому я бы не говорила, что эти риски мы приобретаем только после ратификации, — мы уже в них живем.
По мнению Цветковой, главные выводы о пользе конвенции даст практика по чувствительным делам на стыке частного права, санкций и политики. Именно такие споры станут для документа стресс-тестом.
Партнер Григорий Нистратов предложил отделять вопрос качества Гаагской конвенции от вопроса о том, нужна ли России ее ратификация именно сейчас. Конвенция остается полезным международным инструментом, но ее эффект нужно оценивать в конкретном политико-правовом контексте. Нистратов обратил внимание на практические риски: российским сторонам в отдельных зарубежных юрисдикциях сложно полноценно защищаться, уплачивать пошлины, привлекать консультантов и экспертов. Еще один риск связан с уведомлением иностранных лиц в российских процессах: публикацию на сайте суда или извещение по электронной почте другие государства могут не признать надлежащим уведомлением.
При этом, как подчеркнул спикер, конвенцию нельзя игнорировать, ведь даже без ратификации она уже влияет на интересы российских компаний. Суды и стороны учитывают ее при оценке перспектив признания решений, структурировании оговорок и защите активов за рубежом.
Мы понимаем позицию регуляторов и судов недружественных государств: санкции против России для них — часть публичного порядка. В обратную сторону российские суды тоже говорят, что решения, основанные на односторонних ограничительных мерах, нарушают наш публичный порядок. В такой ситуации поможет ли нам конвенция? Наверное, нет. Но это не значит, что ее нужно выбросить из контекста — даже без ратификации она уже влияет на интересы российских компаний.
Завершая дискуссию, Гальперин отметил, что, как главный юрист крупного холдинга с иностранными активами, понимает опасения практиков. Юристы все чаще обсуждают неудачные кейсы: кто-то не смог исполнить решение в Германии, кто-то проиграл в Швеции, кто-то не нашел представителя в Италии. Но такие истории, считает он, не дают полной картины.
В тысячах случаев все получается — просто об этом не говорят. Не принято хвастаться тем, что у тебя все сработало и решение удалось исполнить.
Гальперин также призвал не переоценивать раскол между странами. Профессиональное юридическое сообщество во многих юрисдикциях продолжает говорить на одном языке, а суды не всегда следуют политике своих правительств. В ряде стран суды, напротив, подчеркивают независимость и принимают решения, которые позволяют говорить, что взаимность в международном праве сохраняется.