Пошлины стерли очереди в АС Московского округа
Тон обсуждению задал коммерческий директор Право.ru Алексей Отраднов, который представил результаты нового корпоративного исследования. В 2025 году количество коммерческих споров выросло на 78%, почти вдвое, серьезно поднялась и средняя сумма иска. Споров с государством осталось примерно столько же, но их средняя цена тоже выросла почти в два раза и превысила 1 млрд руб. При этом растут пошлины, а доверие к судебной системе падает — и юристу теперь приходится объяснять клиенту не только как судиться, но и стоит ли вообще. По сути, консультант стал еще и экономическим советником, объяснил Отраднов.
Партнер, соруководитель судебно-арбитражной практики Валерий Еременко описал, как меняется структура спроса. Сложные транснациональные и высокобюджетные споры к его фирме идут по-прежнему, а вот рутинных дел стало заметно меньше: даже крупные клиенты экономят на внешних юристах и забирают простые споры внутрь. Зато выросло число дел, от которых зависит само существование бизнеса, — конфликты с прокуратурой и новая волна споров с иностранцами, которые пытаются вернуться на российский рынок и снова подпадают под санкции у себя дома.
Олег Буйко, старший партнер, руководитель практики «Разрешение споров» , выделил пять трендов года. Главный — переход от массовой литигации к стратегической: если раньше клиент подавал десять исков и смотрел, какой выстрелит, то теперь каждое дело просчитывают заранее, оценивая не только шансы на победу, но и перспективу реального взыскания. Свою роль сыграли пошлины: десять исков по крупным делам теперь обходятся не в 100 000 руб., а в 100 млн руб.
Раньше приходишь в АС Московского округа, а там очередь на вход. Сейчас не то что очереди на вход нет, нет очереди перед залами судебных заседаний. Такое ощущение иногда, что ты один пришел. Вот что пошлины делают с рынком литигации.
Второй тренд по Буйко — формирование отдельной категории мегаспоров с ценником больше 100 млрд руб., где почти всегда присутствуют политика и санкционная тематика. Третий — государство как доминирующий игрок: прокуратура, даже не генеральная, приходит в рядовые хозяйственные споры и банкротства. Четвертый Буйко назвал «непредсказуемость как новая норма» — креативные правовые конструкции, от применения сроков давности до «протыкания» корпоративной вуали, которую, как заметили на полях форума, теперь не протыкают, а разрывают в клочья. Пятый — превращение юриста из «солдата-пехотинца» в стратегического партнера бизнеса.
Проиграть так с музыкой
Тему споров с государством продолжил партнер Антон Демченко. По его словам, консультант в делах с прокуратурой работает скорее как врач, который не всегда может вылечить, но обязан помочь. Задача в таких условиях — добиться, чтобы размер ответственности оказался не таким жестоким. Выиграть у Генпрокуратуры почти невозможно, признал юрист, но на локальных вещах удается отыграть — снять НДС из взыскиваемых убытков, переквалифицировать предмет требований, поправить арифметику расчетов. Отдельное направление, которое Демченко предлагает клиентам, — деприватизационный аудит: анализ прав на активы, чтобы понять риски возможного иска об обращении имущества в доход государства и заранее выстроить защиту.
Рост средней суммы споров с государством Демченко объяснил прямо: стране нужны деньги, и это направление пополняет бюджет. Он привел бытовой пример — отказался покупать апартаменты в бывшей ведомственной гостинице, хотя сделке ничего формально не угрожало. По его словам, иски прокуратуры стали социальным явлением, последствия которого рынок будет переживать годами: любой инвестор теперь десять раз проверит, не принадлежал ли актив когда-то государству.
Еременко согласился, что ландшафт изменился радикально, и сформулировал жестче. Раньше такого не было, а теперь серьезный спор с государством в суде выиграть нельзя. Все, что остается ответчику — играть на противоречиях разных ведомств. Он привел два своих кейса: антимонопольный спор о завышенной цене перерос в иск об изъятии на основании стратегического статуса общества, а оспаривание земельного конкурса в Москве вылилось в деприватизационный иск ДГИ. Поэтому, если спор не разовый, лучше договариваться — через своего рода медиацию в публичных отношениях, досудебные процедуры есть почти у каждого госоргана, кроме прокуратуры.
У нас больше 25 лет практики за поясом. И за эти годы я не помню, чтобы такое было. Первый год, когда стала такая негативная практика, когда мы говорим, что скоро уже «Почта России» будет деприватизировать объект, потому что посчитает, что там что-то нарушено.
А зачем тогда вообще платить юристам?
Логичный вопрос: если исход спора с прокуратурой предрешен, зачем бизнесу платить дорогим консультантам? На него ответил партнер Василий Малинин. По его словам, предрешенность не абсолютна — в регионах суды смелее, и там есть реальные отказные акты.
Малинин перечислил причины, по которым спрос на помощь юристов в таких спорах не умрет. Споры комплексные, требуют познаний сразу в нескольких отраслях, и консультант собирает под кейс команду из разных практик. Объем дел колоссальный — сотни томов в сжатые сроки, и клиенту негде в моменте взять пять-десять штатных юристов. Нужна скорость и работа с технологиями: когда дело рассматривают за три-пять дней, приходится применять ИИ, чтобы хоть как-то успеть разобрать массив документов прокуратуры.
Есть и менее очевидные мотивы. Консультант забирает на себя часть ответственности за результат: если не справились лучшие на рынке, спрашивать не с кого. Бенефициару важно чувство, что он использовал все ресурсы, а наем топовой команды это чувство дает. Иногда адвокат становится кем-то большим — Малинин сравнил его с консильери при доне из романа Марио Пьюзо.
Специфику споров с прокуратурой Малинин видит в ценообразовании. Клиент приходит с максималистских позиций — жесткий бюджет, перенос основной оплаты на гонорар успеха, постоплата. Дорогих консультантов он сравнил с премиальной машиной: базовую комплектацию купить можно, но за обеспечительные меры, встречный иск и прочие опции придется доплачивать. Отдельно он предупредил коллег: если активы клиента изымут в доход государства, получить оплату будет не с кого, поэтому логистику расчетов нужно продумывать заранее.
Защитить профессию от чиновников
Управляющий партнер офиса «Регионсервиса» в Кемерове Андрей Переладов перевел разговор на экологию и недропользование — споры, где, по его словам, сходятся политика, право и регуляторное «мракобесие». Свой тезис он развернул на кейсе золотодобытчика, получившего предписание. «Добыл за сезон больше запланированного — проводи государственную экспертизу запасов по уже отработанным блокам», — рассказал он.
Абсурд ситуации Переладов объяснил на бытовой метафоре. Если в пяти кексах ориентировочно пятнадцать изюминок, а в одном съеденном их оказалось восемь, контролер считает «лишние» ягодки (то есть, золото) нелегитимно добытыми с нарушением условий лицензии — со всеми последствиями вплоть до уголовного дела. По методике 2013 года это означает взыскание рыночной стоимости добытого: клиент добыл на миллиард, заплатил налоги и остался должен еще миллиард. Для конкретного клиента один добычной сезон с мая по октябрь стоит 800–900 млн руб. прямого убытка.
Судиться в таких случаях нужно, считает Переладов, — не только чтобы понять правила игры, но и чтобы защитить саму профессию от чиновника, который трактует регуляторные нормы по собственному усмотрению. Проблема в том, что контролеры мыслят административно, а не цивилистически. Поэтому понятия сложной вещи, юридической секунды, перехода права для них — пустой звук. Метод доведения позиции до абсурда — спуститься до уровня детских задачек про яблоки — иногда срабатывает, и судьи слышат. «Административный восторг», который еще Достоевский описал в «Бесах», приходится корректировать, и порой это удается только Конституционному суду.
Демпинг на рынке юруслуг
От споров с государством дискуссия вернулась к самому рынку. Судебные споры — самая популярная номинация рейтинга «Право-300», фирм с каждым годом все больше, и почти каждый консультант жалуется на жесткий демпинг. Тимур Аиткулов, управляющий партнер , сказал так: демпинга его команда не чувствует, потому что просто не идет туда, где он есть. Бизнес-модель его фирмы — отказ от ценовой конкуренции. Клиенты приходят за качеством, многих он знает десятилетиями, а новых приводят по рекомендации. К ним идут со сложными спорами с иностранным элементом, где важно, чтобы не было допущено ни одной ошибки.
Партнер Алексей Дудко поговорил про эффективность юристов. Линейные KPI ушли в прошлое: можно выиграть десятки судебных дел и проиграть стратегически. Тактический, операционный и стратегический успех — три разных понятия, и топ-менеджмент ждет от юриста эффективности именно стратегического уровня.
Свою концепцию Дудко изложил через «квадрат эффективности» с отсылками к Кутузову, Наполеону и Малевичу. В основании квадрата — цели клиента и профессиональные стандарты законности, по верхним сторонам — эффективность момента и перспективная. Неверно отнести операционный вопрос к стратегическому — ошибка, как и обратное. Иногда, по словам юриста, лучший совет клиенту — ничего не делать. «Бывает, что выигранные суды оборачиваются санкциями или бойкотом, и за такую „победу” спасибо не скажут», — объяснил Дудко.
Смысл не выиграть битву, смысл выиграть войну. У нас полным-полно ситуаций, когда судебные линейные дела десятками выигрываются, а стратегически — нет. Мудрец похож на впадину в скале: он сообразуется с естественным порядком вещей, и иногда нужно посоветовать клиенту просто ничего не делать.
Трансформация литигационного PR и профессии под влиянием ИИ
Юристы варятся внутри профессии, о громких делах публика часто не знает, заявил Еременко и рассказал, как полтора года назад его компания бесплатно представляла учителя Марка Фогеля, которого обменяли в США. Об этом почти никто не написал, хотя американская сторона мелькала на всех каналах.
Партнер Станислав Добшевич, объяснил, почему уровень литигационного PR падает. Первая причина — санкционные риски. Иногда заседания приходится закрывать, потому что само сочетание участников спора создает угрозу для клиента. Вторая — негативная коннотация самого инструмента, балансирующего на грани адвокатской этики. Третья — общее падение доверия к СМИ. По исследованиям, за полвека доля доверяющих прессе американцев упала с 70–80% до уровня ниже 30%, и чем младше поколение, тем меньше доверия. В итоге клиенты работают с медиа скорее по принципу damage control.
При этом PR не исчез, но его фокус изменился. Теперь он нужен не чтобы переубедить, а когда сторона и так уверена в своей правоте и хочет привлечь внимание, чтобы решение оказалось законным. Добшевич привел дело Долиной — Лурье, где сомнений в том, кто прав, ни у кого не было. Коммерческий пример — спор «Ситибанка» против Совкомбанка, дошедший до Верховного суда (дело № А40-167352/2023).
Литигационный пиар имеет место, но его цели и фокус несколько изменились. Это в первую очередь привлечение внимания, а не формирование конкретной позиции — это маловероятно, что получится. Особенно в спорах с госорганами, которые сами стремятся закрыть процесс: для них это болезненная история.
Последний тренд дискуссии — искусственный интеллект. Кирилл Кондратенко, заместитель гендиректора ПравоТех, пообещал залу решение, которое архитектурно не способно галлюцинировать и ссылается только на действующие судебные акты. Мария Гузанова, директор по взаимодействию со стратегическими партнерами ПравоТех, объяснила принцип работы такого инструмента: полная база практики и норм обновляется ежедневно, а каждую ссылку система проверяет — открывает текст и подтверждает, что в деле есть то, на что она ссылается. Заключение, по ее словам, уровня старшего юриста — не однозначный ответ, а сценарии, которые суд может применить.
Дискуссия о замене юриста машиной, как обычно, получилась оживленной. Малинин адресовал залу вопрос: должны ли консультанты согласовывать с клиентом загрузку материалов дела в ИИ? Желающих требовать такое согласие оказалось больше, чем готовых его давать. Гузанова напомнила про встроенную анонимизацию: конфиденциальные данные отрезаются еще на загрузке запроса.
Банкротный Public talk: субсидиарка, аресты и санкции
Обсуждение насущных проблем в банкротстве начал партнер Олег Пермяков. Он задался вопросом: что делать, если должника хочется спасти? Случается это нечасто. Пермяков привел статистику: из 6500 банкротств за прошлый год только в 51 случае вводили процедуру внешнего управления. Но есть случаи, когда должник может хотя бы частично удовлетворить требования кредиторов.
Верховный суд, понимая, что ликвидационный потенциал реализован хорошо, решил закрепить возможность для кредиторов попросить суд не соглашаться с решением о переходе в конкурсное производство, а все-таки ввести внешнее управление. Это возможно, если план реабилитации должника будет экономически обоснованным и реалистичным и если не будут нарушаться интересы кредиторов. Затем закрепили возможность судов самостоятельно принимать такие решения.
Чтобы суд преодолел решение кредиторов о переходе в ликвидационную процедуру, КДЛ нужно будет раскрыть источники финансирования, вернуть все в конкурсную массу и максимально насытить ее.
Дальше выступил партнер практики разрешения споров и банкротства Станислав Петров, который затронул тему ответственности менеджмента. По его словам, многие считают, что субсидиарка применяется в делах о банкротстве, а убытки — это уже корпоративные споры. Но в банкротстве эта грань размывается, указал эксперт. Разница между убытками и субсидиарной ответственностью кроется в следующем: субсидиарная ответственность будет тогда, когда лицо всеми своими действиями довело компания до банкротства, а убытки — если банкротства пока нет, но тем не менее у компании образовался убыток, разъяснил Петров. При этом суд самостоятельно принимает решение о квалификации. Дополнительно Петров напомнил, что даже если компанию ликвидировали, то рано выдыхать: если начнется личное банкротство, то кредитор предприятия может подать заявление о привлечении к ответственности.
Тему ответственности продолжила партнер практики разрешения споров и международного арбитража Косенков & Суворов Римма Малинская, которая сделала акцент на освобождении от ответственности. По ее словам, это зиждется на трех китах: ненарушение прав акционеров, соблюдение законов и обязательств и проведение расчетов с кредиторами. При этом директора и топ-менеджмент редко задумываются, может ли та или иная сделка или решение привести к субсидиарной ответственности. А она может быть очень индивидуализированной, отметила юрист, и к ответственности могут привлекать даже сотрудников.
Когда компанию привлекают к ответственности в связи с ошибкой сотрудника и ее пытаются переложить на генерального директора, то оценивают, выстроил ли директор систему корпоративного управления. Она должна гарантировать не только выполнение функции, но и контроль за ней. Кроме этого, проверяют, не создана ли система таким образом, чтобы директор искусственно избежал ответственности. И если топ-менеджер может доказать, что все было выстроено надлежащим образом, сотрудники действительно выполняли свои функции в соответствии с регламентом и был взаимный контроль, то это увеличивает его шансы на освобождение от ответственности.
Затем партнер и технический директор Veta Александр Терентьев рассказал, как экономически обоснованный план защищает менеджмент в кризисной ситуации. Он сразу обозначил проблему: такие планы часто встречаются в судах, но не всегда они работают. Чтобы не допустить этого, экономический план должен не просто фиксировать какие-то действия, а иметь еще экономическую составляющую и быть привязанным к денежным потокам, то есть к экономике реальной компании. В итоге он должен отвечать на вопрос: как он изменит финансовое состояние фирмы.
По общему правилу в таком плане нужно зафиксировать текущее финансовое состояние компании и обозначить, почему в целом возникли трудности. Дальше необходимо провести финансовый анализ, чтобы посчитать чистые активы. И только после этого нужно прописать шаги по выходу из кризиса, которые должны быть срочными и выполнимыми. Кроме этого, нужно фиксировать выполнение предусмотренных шагов, порекомендовал Терентьев.
После этого партнер и руководитель практики банкротства и разрешения споров Артем Ковбель затронул тему участия иностранных кредиторов в делах о банкротстве и удовлетворение их требований. Ранее иностранные кредиторы обладали всеми теми же правами и обязанностями, что и российские кредиторы, но с 2022 года они разделились на две группы: иностранные кредиторы из дружественных и из недружественных государств. Для первых по-прежнему действует национальный режим, а для вторых есть особенности. Например, могут быть ограничения, если такой зарубежный кредитор обратится за взысканием с решением, которое вынесли в недружественной стране. Суды могут признать такой акт нарушающим публичный порядок РФ или указать, что у российского должника не было доступа к правосудию.
Кроме того, есть ограничения на перечисление денег: Указ президента № 95 установил, что если совокупный размер требований кредиторов в календарный месяц составляет более 10 млн руб., то для удовлетворения их требований арбитражному управляющему необходимо открыть специальный счет типа «С». Также есть сложности с уступкой прав: ВС закрепил, что правопреемство с иностранного кредитора на российского резидента невозможно, и такая сделка ничтожна.
Дальше спикеры перешли к участию налоговой в банкротстве. Арбитражный управляющий, член Совета МСО ПАУ, основатель и управляющий партнер Радмила Радзивил напомнила, что с 1 января районные инспекции упраздняются, а все функции и базы налогоплательщиков переходят в региональные управления по субъекту. Кроме этого, четко разделены все функции, а банкротство выделено отдельно. По этому направлению действует три центра: по реструктуризации долга, по формированию конкурсной массы и по контролю за арбитражными управляющими.
Кроме этого, с 1 января ввели экстерриториальное кураторство. Радзивил привела пример его работы: банкротные процессы в Сибирском федеральном округе координирует федеральный центр в Москве, а местные инспекции выполняют технические функции. По словам юриста, это показывает тренд на борьбу с коррупцией, а для бенефициара растут риски. Связано это с автоматизацией всех процессов. «Не инспектор смотрит, виноваты вы или нет, а машина. И если она найдет жалобу, то процесс запускается и ей ничего не объяснишь», — указала Радзивил.
Тему продолжил партнер Андрей Соломяный, который предположил, что активность налоговой в рамках банкротства связана с зачисткой недобросовестного бизнеса. Соломяный отметил, что инспекция закрепила за собой приоритетное властное полномочие залогового кредитора. «В итоге проверка идет, банкротство еще не наступило, но налоговый орган уже застолбил себе кусочек, который будет его», — разъяснил юрист. И после этого уже сложно восстановить жизнеспособность должника.
Учитывая этого, Соломяный считает, что налоговая дает сигнал бизнесу смотреть за контрагентами. «Налоговая будто говорит: если вы потом будете с них что-то взыскивать, и мы там тоже будем, вам, скорее всего, ничего не достанется», — объяснил юрист. Поэтому он порекомендовал усиливать аудит контрагентов и смотреть, платят ли они налоги и нет ли у них каких-либо проблем.
Затем ведущий эксперт Ирина Межуева затронула тему арестов. В декабре прошлого года Конституционный суд ввел временный порядок, который закрепил, что арбитражный управляющий заявляет от имени гражданского истца, вне зависимости от наличия его согласия в рамках дела о банкротстве, требования о включении его в реестр требований кредиторов. По мнению Межуевой, это позитивное решение. После этого арбитражный управляющий обращается в суд общей юрисдикции, где рассматривается уголовное дело, с заявлением о снятии ареста с имущества должника. И далее возможны две ситуации, указала эксперт. Первая — арест снимают, имущество распродают, а деньги распределяют. Во втором случае суд не снимает арест и просит арбитражного управляющего продать имущество и внести деньги на депозит суда. И это влечет много вопросов: будут ли по итогу продажи деньги и в каком объеме, будет ли это пропорциональное разделение между всеми кредиторами или нет, перечисляет Межуева.
Кроме этого, суд отказывает в снятии ареста, если он посчитает, что гражданский истец в рамках третьей очереди не получат удовлетворение требований в той степени, в которой они могут быть удовлетворены в рамках гражданского суда. И для этого случая Межуева попросила представить, что гражданским истцом будет налоговая. «Какой судья общей юрисдикции примет на себя ответственность лишить налоговый орган удовлетворения за счет арестов, которые наложены уже и в банкротстве, и до банкротства?», — задается вопросом эксперт. Законодатель предложил в таких случаях приостанавливать дело и продолжать уголовный процесс.
Такой механизм стал уже постоянным, так как его закрепили в законопроектах, уточнила Межуева. Но эксперт надеется, что их еще доработают, а пробелы закроют. К ним относятся, например, случаи, когда есть потерпевший по уголовному делу, но нет гражданского истца. Кроме этого, нужно определить «значительный» размер, при котором гражданский истец не получит удовлетворения.
Завершила сессию руководитель Санкт-Петербургского представительства Лариса Устинова, которая рассуждала, станет ли тренд на массовые самобанкротства массовым. Хотя таких случаев становится больше, по ее мнению, массовости не будет, так как это не выгодно никому, в том числе государству.
По словам Устиновой, суды стали более тщательно проверять вопросы списания задолженности физлиц после проведения процедуры банкротства. «Кредиторы и суд пытаются найти в действиях должников недобросовестность, и ее яркими примерами теперь являются не только вывод активов через сомнительные сделки, но и многое другое», — указала Устинова. Это, например, заграничные поездки, крупные покупки, платные услуги. Дальше Устинова остановилась на принудительной реструктуризации.
Банкам невыгодно продавать имущество должника, в том числе с точки зрения репутационных рисков. Им проще получить деньги и, соответственно, пойти на какие-то уступки. Банки готовы на диалог с добросовестным заемщиком, поэтому говорить о принудительной реструктуризации, по моему мнению, все-таки пока преждевременно.